Интервью опубликовано в апреле 2022 года на канале Александра Быданцева («Трикстер»). Читать оригинал →
Расскажите о себе. Где учились? Чем занимаетесь?
Я живу в Санкт-Петербурге, это мой родной город. Правда, четыре года учился в Москве на бакалавра — среди «истинных петербуржцев» это считается смертным грехом. Лучше спать на лавочке возле Сенной, подложив под голову том Достоевского, чем гнить в этой бездуховной Москве. Но мне так не казалось, не кажется и сейчас.
Окончил Московский государственный юридический университет, но право — совсем не моё. Больше всего мне интересна теория права, но это направление сегодня не очень актуально. Все великие дискуссии остались в XX веке. А вот в области научного изучения религии всё ещё впереди: по мере развития когнитивных методов мы будем узнавать всё больше и больше. И религия всегда интересовала меня не только с научной, но и с эстетической стороны.
На четвёртом курсе бакалавриата я выиграл олимпиаду ВШЭ среди студентов и выпускников — по направлению «философия и история религии». Это позволило поступить в приоритетном порядке в магистратуру по религиоведению. Выбрал родной город и его лучший университет — СПбГУ. Получил красный диплом, который лежит в шкафу и ждёт своего часа.
Любимое дело — преподавание. Больше всего мне нравится доносить информацию в понятной форме, искать подходы к разным людям. Основной род занятий — подготовка школьников к олимпиадам. Сам был победителем всеросса по обществознанию и знаю, как к этому прийти.
Канал о религиоведении — моё хобби, отнимает много времени, о чём не жалею. Гордость канала — старая лекция о Джоне Толанде, малоизвестном свободомыслящем философе рубежа XVII–XVIII веков. Он сегодня фактически забыт, его труды почти не переведены на русский. В лекции, несмотря на убогую картинку и звук, удалось отразить весь его талант и всю неприкаянность.
С чем связан интерес к религии? Почему именно религиоведение?
Класса с десятого мне хотелось быть философом — уметь с умным видом рассуждать о проблемах общества, науки, религии. Но потом я понял, что у философии есть одна большая проблема: отсутствие внятной методологии. Результат, полученный одним философом, почти никогда не будет повторён другим. Отсюда такое количество мыслителей, которые никогда и ни о чём не могут договориться. Постепенно философия в моей картине мира опустилась очень низко и стала неотличима от диванных разговоров. Суждение бабушки на лавочке для меня ничем не хуже суждения философа-постмодерниста: уровень экспертности у них примерно сопоставим.
В какой-то момент я узнал, что существует религиоведение — по-английски Science of Religion или Religious Studies. Здесь возможно применение самого широкого круга методов: от социологических до биологических. И финальный результат может быть проверен и подтверждён независимыми исследованиями. Это очень меня вдохновило: оказывается, можно не просто рассуждать о религии — можно получать объективные данные. Конечно, между религиоведами тоже ведутся споры, но они основаны на разнице в трактовке данных, а не на ценностных установках.
Поэтому в религиоведении меня больше всего интересуют перспективы использования естественнонаучных методов. Когнитивное религиоведение — одна из самых перспективных ниш.
О чём была магистерская диссертация?
Почти все мои однокурсники были бакалаврами в области философии или религиоведения — то есть профильно проходили ислам, буддизм, все направления христианства. Я же, бакалавр права, знал всё это отрывочно. Моим основным интересом стал современный атеизм, в более широком смысле — современное свободомыслие, в ещё более широком — современная религиозная ситуация. Я больше знал о современности: читал книги новых атеистов, слушал лекции и дебаты.
По счастливой для меня случайности именно вопросами современного свободомыслия интересуется Марианна Михайловна Шахнович, и она стала моим научным руководителем — за что я ей безмерно благодарен.
Тема диссертации — «Движение Brights как феномен современной культуры». Это движение возникло вскоре после событий 11 сентября. Цель — объединить под общей эгидой всех, кто критически настроен по отношению к религии: скептиков, атеистов, агностиков, антиклерикалов. С движением себя ассоциировали Ричард Докинз и Стивен Пинкер. Кристофер Хитченс, другой известный публичный интеллектуал, с издёвкой воспринял сам термин Brights — «светлые головы». Я провёл глубинные интервью, изучил особенности движения как в момент создания, так и на тот момент. Сейчас это движение можно смело хоронить — оно фактически прекратило активность.
Чем для вас является религия?
Я убеждён, что идеального определения религии не существует. Это явление слишком разноплановое и вариативное, чтобы его можно было легко препарировать. При этом говорить о религии, не приводя понятия, — то же самое, что прийти в бар и с умным видом рассуждать о «напитках».
Определяя религию, я использую определение Роберта Беллы со ссылкой на Клиффорда Гирца: «Религия — это система символов, которая, будучи использована людьми, создаёт мощные, глубокие и устойчивые настроения и мотивации, имеющие смысл в терминах и представлениях о всеобщем порядке бытия». Важно, что здесь нет термина «сверхъестественное», через который религию определяют в школьной программе. Это слово совершенно лишнее. «Всеобщий порядок бытия» гораздо точнее: так в религиозный контекст мы можем погрузить, например, конфуцианство.
Мне не очень нравится распространённая тенденция — относить к религии абсолютно любой набор идей. Сейчас модно называть коммунизм, феминизм, атеизм религией. Это броско и кликабельно. Но я в этом смысле старомоден.
Кем вы себя считаете — верующим, атеистом, агностиком?
Это крайне личный вопрос, и обычно я от него уклоняюсь. Религиовед может верить во что угодно, пока его личные убеждения не влияют на научную объективность. К сожалению, на практике это далеко не всегда работает. Мой любимый пример: один профессор философии написал статью, где на голубом глазу обосновывал состоятельность Пари Паскаля. Он верующий и, видимо, решил таким образом показать рациональность собственной веры. Это подходит для православной публицистики, но не для науки.
То же самое, но с другой стороны — атеистическая публицистика à la Кристофер Хитченс. Он не религиовед, а критик религии. Такие вещи нужно разъяснять каждый раз.
Могу сказать, что моё мировоззрение со временем трансформируется. На тот момент я назвал бы себя агностиком: у меня нет ни малейших оснований верить в те или иные высшие силы, но я допускаю, что однажды такие основания могут появиться. В этом мне близок подход Бертрана Рассела — который, правда, так и не пришёл к вере.
Религиоведение изучает лишь внешнюю сторону религии, а теология — внутреннюю?
Этот тезис просто не соответствует действительности. Разделение на «внешнюю и внутреннюю» стороны религии попросту эфемерно. Внешняя сторона — это обряды и ритуалы, а психология верующего — внутренняя? Тогда религиоведение изучает и то, и другое: психология религии с использованием методов когнитивистики — одно из актуальнейших направлений.
Если имеется в виду, что наука не в состоянии проникнуть в голову верующего — на этот счёт есть важное уточнение. Ни один человек не может проникнуть в сознание другого. Томас Нагель в знаменитой статье «Каково быть летучей мышью?» показал эту проблему. Даже зная всё о живом существе, мы не можем стать им. Поэтому любое самоощущение — своего рода «вещь в себе». В этом смысле ни религиоведение, ни теология не могут изучать внутреннее отношение человека к вере. Это нерешённая проблема философии сознания.
Является ли религия такой же формой познания, как наука?
Конечно, я не считаю, что религия — «такая же форма познания, как наука». В смысле познания объективных законов мироздания они совсем не равны. Наука обладает уникальным методом, который позволяет действительно познавать истину. С этим сегодня спорят только религиозные фундаменталисты и философы-постмодернисты.
Но религия обладает своим важным полем экспертизы. Она может утешить человека, предложить ему смысл бытия, дать чувство единения с другими, предложить нравственный императив. Наука как таковая этого не может. Хотя существуют и альтернативные варианты — получить всё то же самое, но без религиозного компонента. Например, стоицизм: если выкачать из него всё связанное с античными богами, останется неплохой светский субститут.
Важная проблема современных атеистов — невозможность предложить что-то сопоставимое по эффективности с религией. Движение Brights умерло, «церкви атеистов» остаются крайне малопопулярными. Светский гуманизм и стоицизм не обладают достаточной идейной мощью, чтобы аккумулировать человеческую пассионарность.
Антисциентисты обвинят вас в сциентизме. Согласны?
В моём понимании сциентизм — безоговорочная вера в то, что наука всесильна и способна дать ответы на любые вопросы. Это форма мировоззрения, отрицающая ценность философии, религии и искусства как форм познания мира.
В моей картине мира наука отнюдь не всесильна. Она является эффективнейшим инструментом познания объективных законов, но не способна предложить человеку цель жизни. Смысл бытия конкретного человека не является предметом науки — к нему не применимы её методы.
Поэтому я признаю ценность религии и философии. Но философ или религиозный деятель не имеют права авторитетно высказываться на темы, в которых компетентна наука. Мнение философа, который считает, что люди произошли от дельфинов, для меня имеет нулевую ценность — как и позиция церковного деятеля, отрицающего макроэволюцию.
За это меня часто обвиняют в сциентизме. Но под личиной «антисциентиста» часто скрываются псевдоучёные и обскурантисты, обиженные на то, что современная наука не подтверждает их позицию, — и пытающиеся дезавуировать саму науку. Им я рекомендую сходить вылечить зуб, вместо анестезии использовав кору дуба или медитацию. А затем снять очки, вытащить линзы, выбросить айфон. Кстати, аналогичная рекомендация актуальна и для философов-постмодернистов, призывающих отказаться от поисков истины и химеры рациональности.