Материал подготовлен на основе видеолекции.
Видеолекция: YouTube
Ричард Фейнман — нобелевский лауреат по физике, участник Манхэттенского проекта, автор трёхтомных «Фейнмановских лекций по физике». Он давно стал одним из моих любимых учёных, и причина не только в физике. Фейнман подкупает тем, что на темах, в которых не разбирается — политика, религия, экономика — он всегда говорил прямо: «Я в этом разбираюсь плохо, это просто моё мнение, хотите слушайте, хотите нет». Он никогда не пытался назидать там, где не был специалистом. В наше время это редкость.
Книга «Смысл всего этого» (The Meaning of It All, 1998) основана на трёх публичных лекциях, которые Фейнман прочитал в апреле 1963 года в Вашингтонском университете в Сиэтле в рамках серии John Danz Lecture Series. Опубликована через десять лет после его смерти. На русском вышла под названием «Наука, не-наука и все-все-все» — название странное, скорее напоминающее детскую книгу. Темы там совсем не детские.
Что такое наука: три аспекта
Фейнман выделяет три аспекта науки, и здесь он делает кое-что важное, что хочется специально отметить.
Первый аспект — метод. Суть: судить о чём-либо можно лишь на основании наблюдения и исследования. Учёный стремится не подтвердить правило, а опровергнуть его — найти ошибку как можно скорее. Если посмотреть на реальную научную жизнь, на научные журналы, это действительно так. Свежий пример: в журнале Nature опубликовали статью, которую затем отозвали после обнаружения критических ошибок и подтасовок со статистикой. Именно это и убивает теории заговора о том, что учёные «засели в башнях из слоновой кости и ничего пересматривать не хотят». Пересматривают ещё как.
Но здесь Фейнман делает важную оговорку, которую легко пропустить. Если предмет изучения нельзя проверить исследованием, это не значит, что его не существует. Наука берёт то, что можно проверить. Остальные вещи остаются за её пределами — но это не делает их менее важными. Он пишет прямо: когда нужно решить, как действовать, всегда присутствует «нужно» — а это из наблюдений не выводится. Вы можете посчитать, что произойдёт, и лишь потом решить, нравится вам это или нет. В этом месте Фейнман делает шаг от сциентизма — и правильно делает.
Здесь стоит упомянуть, что радикальные антисциентисты — например, философ Массимо Пильюччи — идут ещё дальше и утверждают, что никакого особого научного метода вообще не существует. Это уже современный философский мейнстрим. Фейнман с этим не согласен: у науки есть особый метод, и это принципиально. Я тут на стороне Фейнмана.
Второй аспект — массив знаний, полученных в результате исследований. Главное — радость открытия. Фейнман говорит об этом с каким-то детским восторгом, и это заразительно. Я понимаю это на своём маленьком уровне: каждый раз, когда узнаёшь что-то новое и записываешь в тетрадку, есть отдельное удовольствие — даже если ты открываешь это только для себя, а не для мира. Фейнман весь сочился этой радостью познания.
Третий аспект — технология. Без науки не было бы промышленной революции, и рабство потеряло бы экономический смысл. Медицина умеет лечить болезни. Но наука не равна морали — это принципиальная позиция Фейнмана. Самолёт можно использовать для путешествий, а можно для ударов. В буддийском храме на Гавайях ему сказали: «Каждому человеку даётся ключ от небесных врат. Он же отпирает и врата ада». Точнее не скажешь.
Наука и религия: где я соглашаюсь с Фейнманом
Конфликт между наукой и религией существует — Фейнман в этом уверен, и я тоже. При этом он аккуратно оговаривается: наука не отвергает существование бога. Вера в науку и вера в бога могут уживаться, но это трудно. Почему трудно? Потому что наука учит сомнению. Молодой человек, занявшийся наукой, начинает задавать вопрос не «есть Бог или нет», а «насколько я уверен в существовании Бога». Это принципиально другой способ думать. Сначала под сомнение попадают религиозные постулаты, потом — само существование бога. Человек либо укрепляется в вере, либо теряет её.
С тезисом о связи сомнения и науки я полностью согласен. Более того — готов его расширить: сомнение полезно не только в лаборатории, но и в политике, и в личной жизни. Если человек принимает какое-то убеждение и не готов его дальше подвергать сомнению, он готов пойти на самые радикальные шаги ради этого убеждения — даже если шаги ему противоречат. Именно поэтому фанатики всех мастей делали вещи, прямо противоречившие их собственным декларируемым ценностям. Именно поэтому я всегда стараюсь быть против радикализма — не только религиозного, но и политического.
Где Фейнман ошибается: три замечания
Первое. Фейнман даёт определение религии: «Религия в моём понимании — это молитвы и хождение в церковь, не изящные теологические выкладки, а то, как обычные люди просто верят». Как религиовед, я улыбаюсь. С одной стороны — хорошо, что дал хоть какое-то определение. Я слышал полуторачасовую лекцию коллеги по фамилии Узланер о секуляризации, где он не дал ни одного определения религии. Когда ему задали вопрос в конце, он ответил с раздражением: «Слушайте, ну я могу любое определение дать, вам это нужно?» С другой стороны, Фейнман берёт очень специфическую американскую оптику — евангелический протестантизм, прежде всего. Он не занимается сравнительным религиоведением, и это важно понимать.
Второе. Фейнман утверждает: «Большинство учёных не верят». Хотелось бы хоть каких-то ссылок. Без пяти минут нобелевский лауреат — хотя бы пара цифр. Примеров верующих учёных полно: Фрэнсис Коллинз, руководивший проектом «Геном человека», Феодосий Добржанский — один из создателей синтетической теории эволюции. Оба — убеждённые верующие. Вопрос о статистике религиозности учёных сложнее, чем кажется.
Третье — самое интересное. Фейнман выделяет три аспекта религии: метафизический (кто такой человек, что такое бог), этический (как следует себя вести) и вдохновляющий (религия побуждает к правильным поступкам и к искусству). Наука конфликтует с первыми двумя. С метафизикой — очевидно: Земля не в центре, человек произошёл от животных. С этикой — потому что нигде в научных данных нет доказательства, что нужно поступать с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой. Наука описывает последствия, но не предписывает цели.
А дальше Фейнман задаётся вопросом: сработает ли вдохновляющий аспект религии без искренней веры в метафизический? Он склоняется к тому, что нет. Здесь я с ним не согласен — и вот почему.
Фейнман явно не читал Дюркгейма. Мы не можем от него этого требовать — он физик, а не социолог. Но по Дюркгейму религия — важнейший фактор социального сплочения и стабильности. Религия как социальный институт вдохновляет независимо от глубины индивидуальной веры в метафизические постулаты. Сторонники феноменологического подхода скажут иное: центральное — это опыт переживания, и без реальной веры в то, что что-то мистическое действительно происходит, нужного эффекта не будет. Вопрос открытый, но Фейнман его просто не видит.
NOMA и границы науки
Всё это перекликается с концепцией NOMA Стивена Джея Гулда, согласно которой наука и религия занимаются принципиально разными сферами бытия и в них не пересекаются. Если выбросить из религии все фактические утверждения — всю работу с фактами о мире — религия вполне уживётся с наукой. Но в таком случае из неё будет выброшена вся её религиозная составляющая. Останется светская философия.
Мы же не говорим, что эпикурейство противоречит науке. Или стоицизм. Или кинизм — Диоген сидел в бочке, и с наукой у него нет конфликта. Почему? Потому что это оценка фактов и категория долженствования: как нужно действовать, чтобы прожить счастливо. Но если киники начнут утверждать, что жизнь в бочке полезна для здоровья — тут наука скажет: нет, это антисанитария и ревматизм.
Моя позиция, пусть и рискую быть обвинённым в сциентизме: сфера фактов — это сфера науки. Не философии. Ни одной вменяемой философской работы, в которой использовалась бы общепринятая методология для анализа именно фактов, я не читал.
О политике и свободе мысли
В третьей лекции Фейнман сравнивает США и СССР — не как капитализм и социализм, а как системы, основанные на сомнении, и системы, убеждённые в том, что истина уже известна. Здесь хочется вспомнить Хайека с его «Дорогой к рабству»: социализм, по его мнению, всегда сопровождается подавлением свободы мысли — иначе плановая экономика просто не работает.
Пафос Фейнмана точный: «Никакое правительство не имеет права определять истинность научных принципов или предписывать, какие изучать вопросы». И в третьей лекции он честно разрушает авторитет, который сам же создал в двух предыдущих: да, я лауреат всего на свете, но и я могу сказать чушь. Именно это и делает его симпатичным.